Список форумов ВОЛЧЬЕ ПОРУБЕЖЬЕ.


ВОЛЧЬЕ ПОРУБЕЖЬЕ.

Мнения участников могут оскорбить ваши религиозные чувства.
 
 FAQFAQ   ПоискПоиск   ПользователиПользователи   ГруппыГруппы   РегистрацияРегистрация 
 ПрофильПрофиль   Войти и проверить личные сообщенияВойти и проверить личные сообщения   ВходВход 

Православная инквизиция. Из книги Новомбергского

 
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов ВОЛЧЬЕ ПОРУБЕЖЬЕ. -> Дела давно минувших дней
Предыдущая тема :: Следующая тема  
Автор Сообщение
Скрытень Волк
Вечный на рубеже.


Репутация: +48    

Зарегистрирован: 14.05.2008
Сообщения: 5440
Откуда: СПб, Род Одинокого Волка

СообщениеДобавлено: Чт Дек 06, 2018 12:14 pm    Заголовок сообщения: Православная инквизиция. Из книги Новомбергского Ответить с цитатой  

Из книги Н. Новомбергского «Колдовство в Московской Руси ХVII-го столетия»


На первых страницах нашей книги «Черты врачебной практики в Московской Руси» (1904 г.) при помощи многочисленных исторических данных мы старались показать, что в течение ХV-ХVIII столетий и обращались к колдунам и преследовали их как простонародье, так и высшее духовенство, бояре и великие князья. Не станем поэтому повторяться и ограничимся в настоящем очерке изложением новых архивных материалов. <...>
Все без исключения материалы, вошедшие в настоящее издание, извлечены из официальных актов. И если мы видим, что на протяжении времени с 1622 г. по 1688 г. власти производили расследование в каждом отдельном случае, из этого можно сделать один только вьпвод, что в борьбе с ведовством власти приводились в движение и не оставались равнодушными зрителями народной расправы. Наоборот, можно предполагать, что на долю правительства выпала самая активная роль в этом отношении, что оно было организатором борьбы, высшим руководителем ею. В самом деле, если в старину народ самочинно избивал «лихих баб», или, по совету высшего духовенства, «бив да ограбив», выбивал их из волости‘, то в указе Алексея Михайловича от 1647 г. на имя шацкого воеводы Григория Семеновича Хитрово читаем: «и ты б женке Агафьице и мужику Терешке, дав отца духовного, велел их причастить святых Божьих тайн, будет достоин, а причастя святых Божьих тайн велел их вывесть на площадь и, сказав им их вину и богомерзкое дело, велел их на площади в струбе, оболокши соломою, сжечь».

В чем же заключалась «вина и богомерзкое дело» этих несчастных, обреченных на публичное сожжение?
Из указа видно, что женку Агафью и мужика Терешку Ивлева повелевалось "у пытки распросить и пытать накрепко и огнем жечь, кого именем и каких людей они портили и до смерти уморили, и кому именем и каким людям килы и невстанихи делали, и кто с ними тем мужикам и женкам такое дурно делали, и где и у кого именем Терешка Ивлев такому ведовстеу и всякому другому учился». Следовательно, какого-либо определенного обвинения, связанного с определенными лицами, им не предъявлялось. После пытки женка Агафьица показала: «к мужикам килы присаживала и невстанихи делала, да я ж де Агафьица с сестрою своюе с Овдотицею испортила и уморила до смерти приказного дьячка боярина князя Никиты Ивановича Одоевского Федьку Севергина, да она ж де Агафьица уморила крестьянина Степанка Шахова, да испортила земского дьячка Шишку, да она ж де присадила килу сестры своей к Овдотьицыну деверю к Степанку. А всему де тому дурну учила ее, Агафьицу, сестра ее Овдотьица да сестры ее Овдотьицы свекор... Терешка Ивлев». Последнего, вероятно, как «учителя» пытали «накрепко» и огнем жгли «нещадно», в результате чего он сказал: «я учил тому дурну только одну женку Агафьицу, а иных людей женщин и мужчин такому дурну никого не учил, и сам никого не порчивал, и кил не присаживал, и невстаних не делал, и до смерти никого неуморил... А учился де я Терешка тому дурну на Волге. на судах, слыхал у судовых ярыжных людей».
Под пыткой обнаружился и кильный стих и другие приемы ведовства. Кильный стих состоял из слов: на море-окияне, на острове Буяне стоит сыр дуб крепковист, на дубу сидит черн ворон, во рту держит пузырь и слетает с дуба на море, а сам говорит: «Ты, пузырь, в воде наливайся, а ты, кила, у него развымайся. А ключ де тому стиху, как та птица воду пьет и сама дуется, так бы того кила дулася по всяк день и по всяк час от ея приговору». Что же касается невстанихи, то Агашка делала ее Федьке дважды «нитью мертваго человека с приговором» за то, что он «мимо ея ходил к Сафрошкиной жене Тимофеева». От невстанихи ему пособляла Овдошка: «лила де сквозь пробоя воду с приговором и ему давала пить». Чтобы привязать к себе Федьку, Агашка дважды же давала ему в кислых щах его собственное «естество" когда же он «Федор женился мимо ея, Агашки, и от нея, Агашки, отстал», то она его «портила на смерть», для чего «ея сестра Овдошка ходила ночью на погост, имала с могилы землю и ту землю с приговором давал пить. А приговор: «Как мертвый не встанет, так бы он, Федор, не вставал; как у того мертвого тело пропало, так бы он, Федор, пропал вовсе». Кроме того, ему давались наговорные коренья. Теми же средствами был испорчен дьячок Шишка. В течение суток Агашка извела, вероятно, дурманом-репейником выборного крестьянина Степашку Шахова за то, что он «не велел ей с Федором Севергиным жить и на боярский двор ходить». Женка Овдотьица еще до начала расследования сбежала неизвестно куда, и накостер пришлось взойти ее свекру Терешке и сестре Агашке.
Спустя год после расправы над Агашкой и Терешкой, а именно в начале декабря 1648 г. последовал общий указ воеводе белгородскому Тимофею Федоровичу Бутурлину, в котором между прочим указывалось: «...а иные прелестники мужскаго и женскаго пола в городах и уездах бывают со многим чародейством и волхованием прельщают и портят, а иные люди тех чародеев и волхов и богомерзких жён, вдов себе призывают и к малым детям, и те волхвы над больными и над младенцами чинят всякое бесовское волховаиие». Воеводе повелевалось принять самые широкие меры к оповещению населения относительно указа, воспрещающего «безчинства и чародейства», разослать копии с указа «в станы и волости» и велеть «те списки по торгам прочитать многажды, чтоб сей ... крепкий указ ведом был всем людям». При этом ослушники должны были в первый и во второй раз подвергаться битью батогами, а ослушавшиеся в третий и четвертый раз ссылаться в украинные города. Но, очевидно, с одной стороны, эпидемия колдовства охватила всю страну, а с другой, ссылка в украинные города не искореняла зла, лишь переносила его в другое место. Вот почему в феврале и апреле 1653 года опять последовали грозные указы на имя воевод в Карпове и на Осколе. Первым из названных указов повелевалось оповестить население, что «в польских и украинных и в уездах многие незнающие люди, забыв страх Божий и не памятуя смертнаго часу, и не чая себе за то вечные муки, держат отреченныя еретическия и гадательныя книги, и письма, и заговоры, и коренья, и отравы, и ходят к колдунам и ворожеям, и на гадательных книгах костьми ворожат, и теми кореньями, и отравы, и еретическими наговоры многих людей на смерть портят, и от тое их порчи многие люди мучатся разными болезньми и помирают». Ввиду этого повелевалось, чтобы «впредь никаких богомерзких дел не держали и те б отреченныя и еретическия книги и письма, и заговоры, и гадательные книжки и коренья и оравы, пожгли, и к ведунам и к ворожеям не ходили, и никакого ведовства не держались, и костьми и иным ничем не ворожили, и людей не портили». Относительно тех же, которых «от таких злых и богомерзких дел не отстанут... таких злых людей и врагов Божиих велено в срубах сжечъ безо всякия пощады и домы их велено разорить дооснования, чтоб впредь такие злые люди и враги Божии и злыя их дела николи нигде не воспомянулись».
Указы 1653 г. не остались на бумаге. В 1666 г. передается, например, известие, что гетман войска запорожского Иван Мартынович Брюховецкий «велся сжечь пятьбаб ведьм да шестую гадяцкого полковника жену; а сжечьде их велел за то, мнил по них то, что они его, гетмана, и жену его портили и чахотную болезнь на них напустили», Кроме того, в Гадяче ходили слухи, что «те ж бабы выкрали у гетмановой жены дитя из брюха, а иная де баба ведьма и ухо ж. А как де те бабы сидели за караулом в меньшом городе в погребу, и от них де из погреба бегивали мыши и кошки; и по городу бегают многое время, а бегав де незнамо где подеваются». К сожалению, у нас не имеется сведений, когда потухли кострэы с человеческими жертвоприношениями грубейшему заблуждению того времени. Можем только констатировать, что даже 3 ноября 1676 г. в Сокольском были сожжены муж с женою. Казнь эта последовала на основании указа Федора Алексеевича 29 октября, в котором повелевалось: «сокольскому пушкарю Панке Ломоносову и жене его Аноске дать им отца духовнаго и сказать им их вину в торговый день при многих людях, и велеть казнить смертью, сжечь в срубе с коренъем и с травы, чтоб иным не повадно было так воровать и людей кореньем до смерти отравливать».

Мы воздерживается от предположения о позднейшем смягчении наказания за ведовство, располагая всего одним указом 9 сентября 1684 г. великих князей Иоанна и Петра Алексеевичей, по которому было приказано стрельца Ваську Баранникова и отставного стрельца Левку Барана с женою Танькою «за воровство и волшебство сослать в ссылку в украинные городы на вечное житье». Быть может, в данном случае ссылкою были покараны лица, имевшие весьма отдаленную связь с каким-либо ведовским делом. Подобное предположение есть основание сделать. Например, в 1628 г. совершенно к ведовству не причастный человек, страдающий душевною болезнью, за безвредный корешок, привязанный у него к шейному кресту, был сослан «на Устюг Великий в Архангельский монастырь», где повелевалось «ему быть в черной монастырской работе и из монастыря его не выпускать, чтоб он не пропал безвестно, и ходить ему к пению, чтоб ему оттого недуга Бог дал излечение». В 1664 г. нечто подобное случилось с Филькой Басовым, сосланным в Симбирск на вечное житье за то лишь, что он был зятем оговоренного Умая Шамордина, впоследствии даже совершенно оправданного. Впрочем, применение к ведунам ссылки явление довольно знакомое. Не говоря уже о приводившемся выше указе 1648 г., обратим внимание, что еще ранее, а именно в 1639 г. по указу Алексея Михайловича повелевалось «золотную мастерицу Дашку Ламанову с мужем ея с Стенкою Ламановым... сослати в сибирский город Пелым; да золотную ж мастерицу Дунку Ярышкину с мужем ея да с сыном, да с дочерью сослати в Каргополье; а... колдуней Манку Козлиху да Дунку слепую, да Феклицу слепую ж с мужем с Гришкою сапожником разослати в городы: Манку Соликамской, а Феклицу с мужем на Вятку, а Дунку в Кайгородок». Подобный исход дела тем более заслуживает внимания, что потерпевнею стороною в данном случае была царская семья, благополучие которой всегда ставилось на первом месте и оберегалось со всею беспощадностью. И это дело, как и сотни других, возникло по оговору, из-за пустяков, но одно за другим оговаривались все новые лица и втягивались в кровавый следственный механизм. Первоначально оговоренная Дарья Ламанова при первой же ньггке «повинилась, в том де она перед государем и государынею царицею виновата, что к бабе к ворожее подругу свою мастерицу Арапку за Москву реку звала, а тое де бабу зовут Настасьицею, живет за Москвою рекою на Всполье; а спознала ее с нею подруга ея золотная ж мастерица Авдотья Ярышкина для того, что она людей приворачивает, а у мужей к женам сердцо и ревность отымает, а наговаривает на соль и на мыло; да тое соль дают мужьям в ястве и питье, а мылом умываютца». Затем Дарья Ааманова показала, что по наущению женки Настьки «сжоные ея, Дарьины, рубашки пепел... сыпала на след государыни царицы». После второй пытки женка Настька «сказала, что мастерицам Дарье Ламановеве и ея подругам, которых знает и иных и не знает, зжегши женских рубашек вороты и наговоря, соль и мыло давала, а пепел сженных рубашек вороты и наговоря, соль и мыло давала, а пепел сженных рубашек воротов велела сыпать в государев след, а сыпать велела не для лихого дела, для того, как тот пепел государь или государыня царица перейдут, а чье в те поры будет челобитье, и то де дело и сделается; да от того ж де бывает государская милость и ближние к ним люди добры; а соль и мыло велела она давать мастерицам мужьям своим, чтоб до них были добры». Приворотными словами у этой женки были: «Как люди смотрятца в зеркало, так бы муж смотрел на жену да не насмотрелся; а мыло сколь-борзо смоетца, столь бы де скоро муж полюбил; а рубашка какова на теле бела, столь бы де муж был светел». Приведенная к пытке по указанию одной из своих клиенток, женка Настька в свою очередь указала на свою благодетельницу женку Манку Козлиху. После первой пытки Козлиха дала показание, что она «только и знает, что малых детей смывает да жабы, у кого прилучится во рте, уговаривает, да горшки на брюхо наметывает, а опричь того ничего не знает». После третьей пытки она подтвердила ссылки Настьки и раскрыла все подробности своего ведовского искусства, которому научилась у матери своей, умершей седьмой год тому назад. Как оказалось, соль и мыло она наговаривала: «Как смотрятца в зеркало да не насмотрятца, так бы де муж на жену не насмотрелся; а соль, как де тоесоль люди в естве любят, так бы муж жену любил». При наговоре на мылоона произносила: «Коль скоро мыла с лица смоетца, столь бы скоро муж жену полюбил». Сжигая рубашечные вороты, она приговаривала: «Каково де бела рубашка на теле, таков де муж до жены был». Против жабы заговором служили слова: «Святый, ангел хранитель, умири и исцели у того имянем, у кого прилучитиа, болезнь сею». При этом Козлиха не только уверяла, что «лихим словом не наговаривает», но, отдавая дань времени и обычаю, заявила: «да и не одна де она тем ремеслом промышляет, есть де на Москве и иныя бабы, которые подлинно умеют ворожить». Этими «иными бабами» оказались Ульянка слепая, Дунка слепая да Феклица Степанова. Первая из них подвергалась три раза жестокой пытке. Сначала она показала, что «только и знает, что около малых детей ходить, хто поболит, и она их смывает, и жабы во рте уговаривает да горшки на брюхо наметывает». При этом она наговаривала и смывала детей наговорното водою, а жабы давила. Муки пытки вырвали у нее указание и на другой промысел, а именно она показала: «У которых людей в торговле товар заляжет и она тем торговым людям наговаривает на мед, а велит им тем медом умываться, а сама наговаривает: «Как де пчелы ярыя роятца да слетаютца, так бы де к тем торговым людем для их товаров купцы сходились». Она же советовала женщинам есть хлеб с солью и умываться мылом. Над хлебом с солью она нашептывала: «Как де хлеб да соль люди любят, так бы де муж жену любил»; а над мылом: «Сколь де скоро мыло к лицу прильнет, столь бы де скоро муж жену полюбит». Та же женка Ульянка тем, у кого «лучитца сердечная болезнь, или лихорадка, или иная какая нутреняя болезнь», давала вино, чеснок и уксус с наговором: «Утиши сам Христос в человеке болезнь сею, да Удар, Христов мученик, да Иван Креститель, да Михайло Архангела, да Тихон святый». Слепая Дунка под пыткой созналась, что она «малых детей от уроков смывает да жабы во рте уговаривает; да она ж де на брюха, у кого что пропадет, смотрит; а на кого скажут неверку, и она посмотря на серцо узнает; потому что у него серцо трепещет». Женка Феклица показала, что она «грижи людем уговаривает, а наговаривает на громовую стрелку да на медвежий ноготь, да с тое стрелки и с ногтя дает пить воду, а приговариваючи говорит: «Как де ей старой жонке детей не раживать, так бы де у кого та грижа, и болезни не было да она ж... на брюхо горшки наматывает».
Как видно, средства, употреблявшиеся ведунами, привлеченными в настоящем деле, были очень невинного свойства, тем не менее 1 апреля государь распорядился снова подвергнуть пытке мастерицу Дашку Ламанову и женку Настьку. В указе государь писал, «что после того их воровства, как та мастерица Дашка Ламанова на след государыни царицы и великие княгини Евдокеи Лукьяновны сыпала ведовский рубашечный пепел, учала государыня... недомогать и быти печальна, да после того ж вскоре государя царевича князя Ивана Михайловича не стало, и после тое ж скорби вскоре государыня царица и великая княгиня Евдокия Аукьяновна родила государя царевича князя Василья Михайловича больна н после ея государстких родин и того государя царевича князя Василья Михайловича не стало вскоре ж, и ныне государыня царица перед прежним скорбна ж и меж их государей в их государском здоровье и в любви стало не по прежнему... и от того времени и до сих мест меж их государей скорбь и в их государском здоровье помешка».
И так все напасти домашней жизни государь объяснял ведовством. Была даже мысль о международной организации порчи. Так, женку Настьку расспранхивалта: «о польскаго и от литовскаго короля к мужу ея литвину Янке присылки или заказ, что ей государя или государямню царицу испортить, был ли».

Ужасны кровавые процессы о колдовстве, но всего ужаснее то, что они начинались по пустякам, а нередко под влиянием личной мести, своекорыстных расчетов и т. д. Так, в 1654 г. была посажена в тюрьму вдова Матренка по доносу «гулящаго человека» Исачки. Этот последний проживал в Москве, «могилы копал и мертвых носил». Как-то он познакомилсяна Кружечном дворе с таким же малодушным к вину, как и он, с Василием Чеглоковым, который пригласил своего нового приятеля к себе на квартиру. Живя у Василия, он непрерывно с ним пьянствовал. Результаты злоупотребления вином не замедлили сказаться. Как-то лег спать Исачко в подклети, и «почело де в подклети бьггь светло и после того темно, что мгла, и с избы драницы почало драть, и он де Исачко... из под клети вышел в конюшню, и около де конюшни почал быть шум, и показался де ему лес великий и дубравы большия и люди многия землю толкут и сеют, а кажется де, что на Девичьем поле... и он де Исачко из конюшни пришел... в подклеть и лег на лавке, и почело ему видеться, что та женка Матренка показала себе правую руку и на персты дунула, и в подклети почали быть луны и светлость, и виделось де ему, что сидят многие косматые и сеют муку и землю, и показалось де ему лес и дубравы великия, и от того де его Исачка обнял страх и ужас великой». Когда же Исачко утром сказал Матренке, что она его «в такой страх и ужас ввела», то она ему ответила: «Есть де за нею и иныя притчи, учнет де она то делать, чего человеку и в ум не вместится». Как ни очевиден был бред пьяного человека, тем не менее начался сыск, потому что галлюцинант, допившийся «до косматого», нашел, что «ему учинилось такое привидение от тое вдовы Матренки и от ея плутовства".

Бывало и так, что, трезво понимая невыгоды конкуренции, один кабатчик обвинял другого в колдовстве. Например, в 1636 г. кабацкий Откупщик Сенька Иванов заявил на кабацкого откупщика петрушку Митрофанова: «Привез де тот Петрушка с поля коренье, неведомо какое, а сказал де тот Петрушка, от того де коренья будет у меня много пьяных людей». Немедленно коренье было принесено в съезжую избу, а «кабацкий Откупщик Петрушка Митрофанов посажен в тюрьму».
В 1622 г., желая свести счеты с тещей, а быть может, покончить с женой, крестьянин Аунка Ушаков стал заявлять, что в смерти незадолго перед тем скончавшегося его брата виновата жена, испортившая покойника корнем, который она получила от своей матери. Оговоренная жена побоями своего мужа была вынуждена подтвердить оговор, но впоследствии, после неоднократных пьггок, она показала, согласно с показаниями других лиц, что оговорила себя и поклепала других «по наущению мужасвоего, не истерпя от него побои».
В 1647 г. сын боярский Кирила Баранов обвинял в ведовстве крестьянина Тимошку Афанасьева и сына его Ларьку. Все это дело возникло при таких обстоятельствах, которые ярко обрисовывают угнетающее бесправие крестьянской массы и широкую возможность личной мести при посредстве ведовского процесса. В самом деле, Баранов в своей челобитной заявил: «Он, Тимошка, тое свою дочерь, а мою крестьянку, подговоря, свел неведомо куда и с животами, и с платьем, и с деньгами. И я, холоп твой, учал ему Тимофею говорить: «За что мою крестьянку свел, отдай безостудно». И он, Тимофей, с сыном своим учали меня бранить всякою неподобною лаею и похвалялися бить ослоньем и всякими своими злыми делы испортить до смерти». Можно допустить, что отец с сыном и лаялись и похвалялись‚ если поверить также их словам, что в день исчезновения крестьянки «Кирила Баранов с детьми своими ее в три плети бил и бив взял с собою на пустошь Коптеву ржи жать, и там де она пропала, с пустоши не бывала домой». Документы молчат, сбежала ли крестьянка с пустоши, «не истерпя побей», или же она «пропала» не без помощи помещика Баранова. Во всяком случае, похвальбу и угрозы крестьянина помещик, потерпевший ущерб от «пропажи» рабочей силы, не оставил без внимания. К тому же обстоятельства доставили прекрасный формальный повод. Помещик Тимошки, прибыв из города, его «бил и рухлядишку пограбил», как показали одни очевидцы, или, по свидетельству других, «взял на нем оброк да на нем же Тимошке до сроку почал и другого оброку править». Тогда Тимошка обратился к своим «поручикам в житье, чтобы ему, Тимошке, из-за помещика не побежать» с просьбой побить за него челом перед помещиком, «чтоб от него налоги и обиды большия не было». Но помещик ответил им: «Крестьянин де мой ворует, не слушается, посылал де я его для своего дела на ночь, и он де ездил две ночи и был неведомо где, а говорят, ездил за рубеж». Все это происходило в присутствии Баранова, который и воспользовался для своего извета на Тимошку словами его помещика Меркулова. Крестьянин с сыном немедленно были посажены в тюрьму, и начался «большой повальный обыск».Обвиняемые совершенно отрицали приписываемые имдеяния. Свидетели же ничего определенного не устанавливали. Некоторые показывали, что Ларька признавался в порче Степанова сына Никонки и говорил: «Я де испортил, я де и отхожу». Тимошке ставилось в вину, что он «бросил щепку» под ноги Минпки, когда последний возвращался из-под венца. Ивашка Риченков прямо показал: «похвалялся де на меня Ларька... порчею... и с его похвальбы учинилась надо мною порча». Вообще, по свидетельству Степана Косенкова, ему признавался Ларька: «Жаль нам только, что которая свадьба прошла здорова». Словом, стоило начать обвинение, а в обвинителях никогда недостатка не было.
В 1668 г. отставной стрелец Володька Кузнецов ходатайствовал об освобождении из тюрьмы его жены, которая без «государева указу и без розыска пытана, и в застенку на треть, и кнутом смертно изувечена, выломанными с плеч руки не владеет, по сю пору лежит на смертной постели». И все эти муки женщина вынесла потому только, что мужу ее Василий Чуркин еще до этого чинил «обиды и гонительства», а потом научил свою жену показать: «И приходила жена его (Володьки) к той его Васильевой жене к двору и научала ее чародейству, высечь середку из козюльки и его, Василья, испортить».
Случалось, что гости, не в меру воспользовавшиеся гостеприимством хозяев, заболевали и считали в порядке вещей «клепать» хозяев в порче. Так, в 1653 г. поп Василий бил челом, что «были де дети его Васильевы Филька да Ивашка на монастыре... и игуменов де сын Аничка да успенский дьячок Ивашко поднесли детям его браги, а в брате де смешано неведомо какое отравное зелье, и они, испивши той травы, стали вне ума». В тот же день мценский стрелец Ивашко Казеев заявил в съездной избе: «Пришел де брат его Федька домой, и подеялось ему неведомо что, дерет де на стену и рубаху на себе дерет. А слышал де он, что поили его в монастыре... неведомо каким зельем». Тогда же со съезжей избы был послан подьячий Ананий Лепендин осмотреть детей попа Василия. Оказалось, что дети его «лежат без памяти и не говорят, и вскоча дерутся на стену». В таком же состоянии оказался и Федька Казеев. При дальнейшем расследовании игуменов сын показал, что к нему в келью пришел успенский дьячок Иван, «а принес де неведомо какую траву и сыпал де у нас в брагу, и я де тою брагою поил попа Васильевых детей Филиппа да Ивана и сестру свою девку Феврошку, да мценхского стрельца Федора Козеева». Успенский дьячок Ивашка подтвердил ссылку на него и сказал, что он как-то был у своего знакомого Дементья, у которого «растет на огороде трава незнаемая, и поил де он Дементий тою травою гостей своих, и де я не знаючи сорвал у него той травы и привез во Мценск, и давал де я... Аничке, и сыпали де тое траву мы с ним в брагу и поили де тою брагою...». Спрошенный относительно этой травы Дементий Русинов отрицал, что он поил ею своих гостей, но признался, что «в прошлом де во 161 году едучи из Мценска он поднял на дороге траву неведомо какую и привез де ее домой и тое де траву ребята изволокли на огород и она де узрела». Более естественным кажется объяснение оговариваемых гостеприимных хозяев, чем Дементия Русинова, который, во избежание возможных неприятностей, дал показание, будто бы трава попала к нему на огород совершенно случаино и он ею не пользовался ни для каких целей. Но если в данном случае было хоть некоторое основание для подозрения в порче, то у нас имеется и другой случай расправы с хозяином за болезнь гостей. В 1677 году Митька Печенный жаловался, что он был в гостях у однодеревенца, своего кума, Емельяна Обыденного, и с тех пор его жена «скорбя распухла». Этот кум спустя некоторое время поругался с одним драгуном и во время ссоры при свидетелях сказал: «пухнет де жена Митькина, будешь де и ты от меня пухнуть». И подобной похвальбы оказалось достаточно, чтобы по челобитной велеть «его, Емельку, в том пытать и огнем жечь».
Похвальба и угрозы порчею вообще не проходили даром и приводили наверняка к пытке, как бы ни были нелепы и чудовищны угрозы. Например, в 1628 году задворные конюхи Петр Хметевский да Иван Чуркин подали известную челобитную на вдову Авдотьицу. Оказалось, что конюху Петру был отведен двор Авдотьицын, и последняя в его отсутствии приходила к жене его и «говорила ей немного: де вам на моем дворе жить до весны... и мая в 11 день жену де его Марью испортили, вопит кукушкою и зайцем клпкает, и он де Петр от тое порчи приводил пособлять жене своей чухломца посадского человека Первушку Ульянова, и тот Первушка жене его от порчи пособлял, и откликал ее и пособил: не почала кликать. Аншь де она ныне скорбит сердечною сердечною и зубамн у себя руки грызет, а тот де Первушка, который жене его пособлял, умер». Иван Чуркин заявил, что он отпускал свою жену к Петровой жене, когда та заболела, и «после де того в третий день после Петровой жены и его Иванову жену ухватило порчею, кричала сутки, день да ночь, а другие сутки была без веданья. И в те де поры приводил он... Первушку Ульянова, и он де наговаривал на соль, и на воду, и на молоко, и давал де его ивановой жене пить и окачиваться, и над нею шептал. И после того и по се место над женою его того не бывало». И разумеется, последовал указ «вдову Авдотьицу... сыскать тотчас, а сыскав и про порчу расспросить накрепко, в какой мере она такие слова говорила, что немного де на ее дворе петрове жене жить... А будет по расспросу дойдет до пытки, и ее про тое порчу пытать накрепко».
Подобный же процесс был начат в 1640 году, когда Назарко Колтоновский подал челобитную на попа Афанасия, в которой писал: «Поп Афанасий похваляется на меня всякими порчи: испортил де я Якова Хрущова, а и тебе де тоже будет. А преж сего тот поп Афанасий стрелецкого голову Ивана Кондакова портил и оттого голова Иван Кондаков лежал. Да тот же поп Афанасий у жонки моей с головы сорвал шапку и простоволосу на улице поставил, и тем жонку мою он позорил, а меня лаял всякою позорного лаею». При этом челобитчик присовокуплял, что «тот поп Афанасий живет не по закону: попадью свою измучил и всякими разными путки путал и тайные уды у нея выжег. И от той муки попадья его многажды от него бегала: и на Елец бегала, и от его путки попадья его Афанасьева в воду кинулась». Вследствие этой челобитнойт вышел указ посадить попа в тюрьму и подвергнуть пытке.

Аюбопытную категорию дел представляют дела о колдовском лишении мужчин половых способностей. На процесс этого рода вскользь указывалось и выше. Вот еще несколько образцов из этой области. В 1648 году драгун Федька Филиппов подал жалобу на Дарьицу, жену церковного дьячка: «испортила она, Дарья, меня, учинила скопцом; и по пирам и по беседам она, Дарья, везде похваляется, что она так нарочно сделала. И я от тои порчи вконец погиб и женишки отстал». В подтверждение своих слов релобитчик «слался... на драгунов и всяких чинов людей повально на все, на мала и на велика» При опросе обнаружилось множество интересных фактов, из которых мнение околицы сплетало Дарьице репутацию ведуньи. Так, поп Данила показал, что когда у Дарьицьп было покрадено платье, то она по следам заподозрила своего односельчанина крестьянина Евтифея, но адресу которого похвалялась: «И сделаю де сго токого черна как в избе черен поволок, и согнется так, как серп согнулся». И после де тои Дарьицинои похвалки тот Евтюшка заболел вскоре, и три годы ходе сох, и сохши умер» Тот же поп Данила сообщил еще со слов своих прихожан, что когда Федька Филиппов, «приехав от венчания, пошел с невестою в клеть по лестнице, и та де Дарьица зажгла лучину, и тот де луч подкинул под Федьку и под его невесту под лестницу, а подкиня стала на тот луч, поднем фост, сцать». Драгуны Харитон Киреев и Михайла Антонов показали, что во время возвращения Федьки из-под венца Дарьица обращалась к отцу Федьки со словами: «Попамятуете де меня», и после того «тот Федька стал испорчен и скопцом учипен». В другом случае Дарьица похвалялась на Лукьяна Федотова: «Съем де тебя Лукьян так же как и Федьку Филиппова». А по свидетельству другого очевидца, она в этом случае сказала: «Федька у меня корчится, а и Лукьяну Федотову сыну корчиться от меня также!» Одному крестьянину она пригрозила: «Дам де, тебе Гапон!” Другому сказала: «Пришед ко двору жену и детеи своих не узнаешь». Похваляясь на братьев Фурсовых, она произнесла: «Оборочу де я их вверх носом и будут де они у меня в четырех углах». И под тое де ночь после ея слов братья слегли и полежавши немного померли". Повидимому, и муж Дарьицы Некраска знал о ее колдовстве. Так, он «похвалялся на Федькина тестя, на Свирида Свиридова, что де зять твой Федька с женою своею сам спать не спит и тебе также с женою своею не спать». По удостоверению одного крестьянина. Некраска говорил о своеи жене, что «нет де такой знатницы, что жена его Некраскова Дарьица не знает; и на собаку де плюнет, и собака де станет молчать и не станет лаять». Об искусстве Дарьицы знала также и ее дочь Авдотьица, которая сказала на улице: «Как де матка моя от Федькина челобитья пропадет, и ему де, Федьку, не воскреснуть». Что касается порчи над Федькой, то, но свидетельству окольных людей, в колдовстве с Дарьицею участвовала пономариха Марья, которая вместе с Дарьицехо по следам новобрачных «клала огонь», «лучом катала», и «зажегши луч почали на тот луч сцать». Интересно еще показание Семена Борисова, сообщившего, что он выпивши браги «повалился на улице, и Некраскова жена Дарьица пришед и поднявши постанья накрыла ему Сеньке фостом глаза, и с тех де мест у него глаза болят, и стал киловат».
Для 1653 года мы имеем еще один подобный процесс. Стольник Федор Ладыженский заявил, что он женил двух своих дворовых людей «и тех людей его обоих на свадьбах перепортили, совокупление у них с женами отняли». В пьяном виде эту порчу признал делом своих рук некий Сенька. Услышав «про его такое воровство», стольник Ладыженский «велел его посадить на цепь и руки и ноги велел сковать в железо». Тогда Сенька выразил желание излечить испорченных, лишь бы дали ему для этой цели чесноку. Когда чеснок был доставлен, то Сенька дал испорченным «по три зуба чесноку и велел им есть. И те Федоровы люди оттого исцелели». Что же произошло дальше? А дальше и была подана стольником челобитная на Сеньку, потому что «его, Сенькино, воровство стало знатно, что он Федоровых детей портил, да излечил».
При том паническом страхе, который внушали к себе всякие проявления колдовства, было весьма опасно обнаружить какое-либо знание веществ и понимание лечебного дела. Уже выше приведенное дело убеждает в этом; но имеются и другие фракты. Так, в 1628 году «крестьянин Иван Левашев принес челобитную на крестьянина на Максимку Иванова». А в челобитной его написано: «давал де тот Максимко жене его пить траву, и она де от той травы умерла». Жена челобитчика, как показали архимандрит Рафайло с братьею, умерла «судом Божиим, а не от травы». Спустя некоторое время после ее смерти коновал Максимка зашел к Левашеву «для конского ж леченья», а Иван Левашев задержал коновала и представил к властям с челобитной. Под пыткой Максимка поклепал пять человек, он показал «жене Левашева пить траву давал от порчи, и она де от той травы умерла, а наперед де сего давал он тое траву пить многим людям и сам пил, и те де люди и ныне все живы и здоровы, и ука-зывал де ему тое траву прохожий человек... а сына его Максимковы Родку портил крестьянин Федька Ребров и с тем де прохожим человеком тот Федька ходил но деревням, и травы всякия знает и волшебством промышляет, людей портит и за очи на многих людей нечистый дух насылает, и оттого де люди помирают, да тот же Федька на воду смотря призывает нечистых духов, и ему де сказывают, что где делается или кто чем испорчен, а слышал де он от того Федьки, что он учился тому волшебству в нижегородском уезде в деревне Досадиной у мордовнна у Весткаска». По этому делу был открыт энергичный сыск, но трое обвнняемых скрылись, и только остальные подвергались пытке, которою «мордвин Веткаско был замучен до смерти».
В 1637 году помещик Каковинский «привел в съезжуюизбу человека своего Сидорка Савинова да жену его Афроску, а сказал, что тот человек его Алексея и жену его и людей —жонку Досадку да жонку Татьянку ведовством своим испортил». В расспросе Сидорка показал, что перед святою неделею у него пропал рубль, и заподозрив в краже женку Досадку, он напустил на нее немочь, а кроме нее он никого не портил. Кена Сидорки показала, что «де муж ее Сидорка порчу жонки Досадки и жонки Татьянки отхаживал». В 1663 году имел место ведовский процесс, также связанный с фактом домашней кражи, а именно: князю Михайлу Шейдякову «люди его дворовые сказали на дворовую ж его жонку Феньку, что та жонка портила его князь Михаила и жену его, травами и кореньем окармливала». Фенька не отпиралась и даже принесла князю травы и коренья, а в расспросе сказала: «Тому де ныне год, украла де она Фенька у князь Михайловы жены княгини Катерины кресты и перстни, и те декресты и перстни, в то же время у ней Сеньки вынели и за то ей Феньке от княгини Катерины было наказанье. Из тех де мест стала она Фенька мыслить и таких людей взыскивать, чтоб ей кто дал травы и коренья, чтоб де до нее княгиня Катерина по-прежнему была добра». Поиски вскоре увенчались успехом: Фенька нашла крестьянина Трешку, который дал ей три корешка, «и один корешок при ней Феньке истер в горшке и отдал ей, Феньке, и велел ей тое траву давать княгине Катерине в ястве, а два корешка велел ей у себя на вороту носить. И тое де траву она, Фенька, давала княгине Катерине в ястве, в ухе в два пойма, и в квасу тое траву подавала ж, и оттого де она, княгиня, лежала в два пойма недели по две. А смертных де кореней она у него, Трошки, и ни у кого не прашивала и в мысли де у нее на смерть испортить не было».
Вообще на почве домашних отношений между дворовыми и господами нередко возникали дела о колдовстве. Так, в 1676 году богородицкий поп Давыд в приказную избу привел наймита своего Мишку Кирееву с женою его Аринкою и сказал: «В прошлых де годах и в нынешнем в 184 г. в разных числах объявились у него, попа Давыда, в горнице, под потолком заткнута в углу коренья и земля, да те ж де коренья осмотрел он, поп и Попадья его, в питьях, в браге и в квасу, а подносила де им то питье наимита его Мишкина жена Аринка. И от тех де отравных кореньев попадья его Давыдова и дети кончаются смертью». В расспросе Мишка Киреев сообщил, что ко ренье и землю затыкал его вотчим Исайка в прошлом году «о святои неделе для того, чтоб де он, поп Давыд, со всею семьею посохли, и от той сухотной болезни они померли. А жена Аринка подтвердила, что попадью Давыдову и детеи девок портила ж, а отравные коренья в питье во браге и в квасу питье давала». При дальнейшем расследовании показания их еще пополнились новыми указаниями. Мишка добавил, что, «живучи у него попа Давыда вынимал из следов землю и относил вотчиму своему Исаике и матери своей для порчи ж». Аринка же сообщила, что «украла у попадьи кокошник да подубрусник и тот кокошник и подубрусник с наговором свекровь ея велела ей положить под столб иговорить: «Каков де тяжел столб, так де бы и попадье было тяжело"... да она ж де Аринка по научению свекрови своей у попадьи из рубахи выдрала лоскут против сердца, и тот лоскут отнесла она к свекрови своей для порчи ж. Да она ж де Аринка у Давыдовых дочереи тянула у рук персты и приговаривала: «Чтоб де бы им до замужества теми руками ни ткать ни прясть». Да еи же Аринке свекровь велела: «Как де Попадья пойдет из хором, и ты де пойди ей навстречу и молви ей тихонько приговор и дунь на нее, и ее де отшибет обморок». И она де то все над попадьею учинила». По оговору со сторрны Мишки воевода распорядился произвести обыск в доме драгуна Исайки, у которого было захвачено «толченых трав в двенадцати узлах завязано, да во шести мешках травы ж, да от ружья заговор написан в маленькой тетрадке да пук разных пяти трав». При опросе Исайка категорически отрицал свое участие в порче семьи попа Давыда. Что же касается вещественных доказательств, то «де коренье Исаика держал он от пострела и от иных болезней. А что де соль в платке завязана с купоросом да с каменьем, тою де солью он Исачка умывает себя и ребят своих... А заговор де у него Исайки, что вынет, и тот де заговор жены его Аграфены перваго мужа ее Кирюшки». Но уже «с первой стряски да с десяти ударов» подтвердил целиком показания наймитов попа. То же произошло и с женой Исайки Агрипенкой, после пытки во всем подтвердившей показания наймитов.
С особою настойчивостью московское правительство разыскивало корни и травы, и самая наличность таковых у кого-либо считалась доказательством колдовства. Очевидно, какие неудобства создавались этим для лиц, по своим профессиональным занятиям, обязанных иметь дело с травами и кореньями. Например, в 1648 году последовал указ «обыскать Бежецкого верха на посаде и в уезде про Первушку Петрова, что тот Первушка коренье лихое и траву дурную у себя держит ли... и кое время и где с которою травою и кореньем он Первушка приведен был в Бежецком верху к Якову Воронину, и ту траву взял и показывал многим людям и конским мастерам, и они сказывают: та де трава конский лен, бекнорица и кмытл. При обыске крестьяне показали: «Того мы... Первушку Петрова знаем, что он Первушка коновал и круг лошадей стряпает, и руду мечет; а траву дурную и коренье лихое держит ли или нет, того мы не ведаем».
В 1648 году в Рыльске был задержан «вор с крадеными лошадьми», сын боярский Гаврилка Мусин, у которого «в карманце сыскан корень, и про тот де корень он, Гаврилка, в расспросе сказал, тот де корень он Гаврилка держит у себя для зверинаго промысла». На основании этого зявления был произведен опрос «его Гаврилкиных соседей хотмышан детей боярских... что он Гаврилка для звериного промысла на поля, и в леса, и на речки ходит ли и зверей бьет ли. И те дети боярские сказали, что де за Гаврилком Мусиным зверинаго промысла никакого нет». Тогда воевода распорядился «Гаврилку пытать, для какого волшебного дела он, Гаврилка, тот корень держал».
В 1628 году на старой торопецкой дороге стрельцы задержали крестьянина, «а во Ржеве на него знатцов никого нет, да у него ж у креста привязан корень». Задержанный человек объяснил, что тот корень «дал ему дорогою идучи прохожий человек для того, что он Андрейко болен черною болезнью, а хватает де его помесячно». Наличности корня оказалось достаточно для начатия расследования на месте родины Андрейки, и кроме того было приказано «взять корень и показать дохтурам, да в тюрьме допросить, была ли над тем мужиком такая черная болезнь». Помещик Андрейки подтвердил, что последний страдает «черным недугом». Что же касается докторов, то «дохтуры Валентин с товарищи смотрев корень сказали, что тот корень гусина плоть и к лекарству пригожается, а лихого в нем ничего нет, да и в рот тот корень клали. А будет де кто захочет воровать и он и на добром корени воровством и наговором дурно сделает, а того де они не знают, есть ли на том корени наговор». Тюремные целовальники и сидельцы сообщили, что когда Андрейку посадили в тюрьму, то «его де сперва черная болезнь хватала через день и через два дни, а и ныне де его черная болезнь хватает ежеден, да тот же де мужик Андрейко задавил было в тюрьме тюремного сидельца сонного».
Из приведенного заключения ученых медиков-экспертов видно, что их европейское образование не мешало им верить в силу «воровства и наговора». Неудивительно, что так же относились к наговору заурядные люди. В 1673 г. в съезжую избу был представлен скотник Нестерка-поляк по обвинению его в том, что он, «ездя по селам и деревням, людей прельщает и портит, и сказывает людям прельщением своим, где клады лежат». Одним из конкретных обвинений было то, что Нестерка поднес приказному человеку Якову Косаковскому наговорную чарку вина, и «с той де чарки вина взяла его Якова рвота, как де он тое наговорную чарку вина выпил, того ж дни он Яков и умер». Нестерка в расспросе сказал, что вино подносил Якову «без наговору просто... А в шатцких де селах и деревнях он Нестерка бывал для того, у которого де мужеска полу с женою совета нет, и тем до людям он Нестерка на вине наговаривал и то наговорное вино пить давывал... И где де и у кого какая скорбь же, и его де с такое дело будет, от наговору де его болезнь унимается. А еретичества и ведунства за ним злого нет, и многие де люди его Нестерку для лекарства имовали». В оправдание своих слов он сообщил известные ему наговорные стихи. Вино он наговаривал следующим образом: «Помилуй, Христос и Пречистая Богородица великая государыня, вступитесъ за нас, грешных, на сем свите отцовой и матернею милостью, и с миром крещеным согрешили, и солнце праведное вступитеся за наши души грешныя, помилуй раба своего Якова от скорби и от болезни, даде ему благ и здоровья во веки веков». Для установления совета между супругами он «посыловал женскаго полу по речную воду и на той речной не на питой воде наговаривал стих: «Смилуйся, Пресвятая Богородица, вступись за нас, грешных, буди милостива, закрой нетленную ризою своею души наши грешные раба своего (имя рек) и рабу свою (имя рек), на сем свете закрой их, дай им, Богородица, любовь меж ими и совет жити по старине в любви и чтоб им ныне и до веку жити в совете, и как де в реке вода в ночи трижды причещается, так бы причещалась имрица к мужу своему к рабу своему имярику в дни и в ночи и в часы, куды ты, река, течешь, и тебе слава вечная, а тем имрикам мужу с женою жительство вечное». Младенческие скорби он лечил тем, что опрыскивал младенцев водою, произнеся над нею: «Вступись, Пресвятая Богородица, за нас, грешных, помилуй раба своего своего младенца (имя рек) от скорби и болезни и тяжкия нужды, дай ему здоровья отныне и до века». Никаких других наговоров Нестерка не знает, а «те де стихи даны ему от Бога, просто никто де его Нестерку не учивал и людей сам он Нестерка колдовству своему ни к какому делу никого не учивал». Пытка ничего нового не прибавила к этим показаниям.
В 1676 г. в Кашине в съезжую избу был доставлен кузнецом посадским человеком Савка, задержанный «с кореньем, и с травами, и с зубом». В расспросе крестьянин Савка сказал: «С тем де кореньем, и с травами, и с зубом он ходит в мире и лечит людей и лошадей от всяких скорбей, а тот де зуб сазана рыбы». Впредь до выяснения дела Савка был посажен «за крепким караулом».
Бывало, что дело о колдовстве возбуждали не отдельные заинтересованные личности, а все население известной местности. Так, в 1664 г. «били челом Сумские черкасы всем городом и подали в Белгороде... две заручные на него Кондрашка во многом его воровстве и чародействе».
В 1677 г. «сыскан на Курмыше против челобитья Курмышских жителей в еретичестве и в порче людей пришлый человек Сенька Иванов да жена его Сенькина Манька Иванова дочь, а в роспросе и с пыток сказали, что они на Курмыше испортили еретическими словами и отравами мужеска полу и женска многих людей, и от того де порченые люди кличут».
Не дремали и местные власти и энергично разыскивали колдунов, так как из Москвы им слали на этот счет весьма недвусмысленные указы. Выше приводились уже образцы подобных общих указов, но вот еще образец.
При назначении воеводы в Лебедянь ему было указано «того беречь накрепко, чтоб на Лебедяни, на посаде, и по слободам, и Лебедянском уезде разбои, корчмы, и бледни, и иного никакого воровства и убойства не было». В силу этого указа воевода запрашивал, что ему сделать с объявившейся в 1630 г. бабой ворожейкой, которая «по слободам, по Стрелецкой и по казачьей ходечи, ворожит». На запрос последовал обычный ответ: «Велеть тое бабу ворожеику изымать и расспрося подлинно, какою она ворожбою промышляет и чем ворожит, и сколь давно, и кому что своею ворожбою сделала, и у кого училась, и сыскать про то накрепко... и ее пытать про все накрепко, да о том ко государю отписать, а ее до указу велеть держать приставом крепко в цепи и в железах». Опросом окольных людей воевода установил: «ворожила де та баба, смотрела на руках и щупала на нутрю»; другому она «лечила глаза, а лечила де ему глаза вынев печень из овцы», или же «лечила глаза, наговаривала воду, и сыпала де проса в воду, и меня Назара тою водою умывала, да мне ж де Назару пускала в глаза женское молоко»; у Игната Жихарева «взялась де... лечить сына: в ноге волосат»; Афанасию Овсянникову она ворожила, «на руках смотрела и ворожила луком».
Как ни случайны собранные нами материалы, но они рисуют отчетливую картину быта того времени. Невежественное население инстинктивно понимало, что в окружающей его природе лежат могущественные силы, способные сослужить полезную службу человеку в его борьбе с болезнями. Нужно было подойти к этим силам, но читать в великой книге природы могли лишь весьма немногис. Дае и эти, избранные судьбою, по обычаям того времени, должны были балансировать между скудным вознаграждением в случае удачи и сожжением на костре, пытками и ссылкою — при неуспешном лечении или даже просто в случае доноса со стороны какого-нибудь пьяного, или недоброжелательного соседа, а то и чрезмерно ретивого воеводы, действительно старавшегося, чтобы в его воеводстве не было «разбои, корчмы, и бледни, и иного никакого воровства и убойства». Врачебное знание составляло более или менее открытое достояние только у коновалов и скотников: некоторое право лечить людейприобреталось лечением животных. Однако и здесь за расширение практики приходилось иногда расплачиваться собственной кровью. Если, с одной стороны, нельзя было собирать травы и коренья и пользоваться ими с лечебной целью, то, с другой стороны, под угрозою почти тех се самых наказаний нельзя было лечиться, прибегать к услугам знатцов. Всякая попытка брать лекарство из первой доступной всем лаборатории — природы считалась воровским делом, и население силою обстоятельств толклось на путях тайных средств, мистических манипуляций. Нет ничего удивительного и в том, что население обращалось к знахарям не только от волосата в ноге, при болезни глаз, сердечной скорби и т. д., но и в случае потери половой способности или чьего-либо расположения. В этих последних случах мы сталкиваемся с двум явлениями: с областью нервных болезней, которые и в настоящее время лечатся психическими воздействиями, и нестерпимым гнетом домашней жизни. Из домашнего тупика не было выхода, власть помещика над дворовыми, мужа над женою и детьми была до такой степени грозною, что заинтересованные ухватывались за всякое средство смягчения ее.
В заключение остановимся еще на некоторых чертах ведовского процесса. Начиналось дело не только по челобитной, но и по словесной заявке в приказной избе. Что же касается властей, то они ех оffiso обязаны были вчинать такого рода дела. Ведовство считалось общеопасным преступлением, преследуемым в порядке личного обвинения, поэтому дело, начатое по частной челобитной, уже не прекращалось, хотя бы и поступило со стороны заинтересованного заявления о прекращении. Так, в 1663 г. князь Шейдяков, отправляясь на государеву службу до окончании дела, начатого по его челобитыо, просил о приостановлении дела до его возвращения, так как «без него князь Михаила за тем делом ходить некому». Но в ответ на это челобитье получился указ «про те травы и про коренье... сыскивать всякими сыски накрепко». Это вполне понятно и вполне оправдывается общею постановкою ведовского дела. Правительство в каждом отдельном случае брало в свои руки ведовский процесс не потому, что оно желало прийти на помощь частному человеку, но потому, что оно через посредство частного дела рассчитывало распутать целую организацию, бросить на кровавую дыбу по возможности всех колдунов известного района. С этой точки зрения становятся ясны указы в роде следующего: «распрашивати и сыски всякими сыскивати, и пытати накрепко, по какому умышлению они (имя рек) его (имя рек) уморили, и иных людей они кого именем и сколь давно и каким волшебством, и по чьему научение, или собою кого уморили или испортили, и иные товарищи их с ними в том воровстве, в заговоре были ли и кто имяны были, и тому воровству кто их учил, и где те люди ныне, которые их тому воровству учили и с ними в думе были. Да будет по сыску и по распросу которые люди в том ведомстве дойдут до вины и тех людей потому же в том воровстве и в порче пытать накрепко; и тех людей, которых они портили, потому же сыскивать и распрашивать, какими обычаями их те воры портили». По всем указанным статьям предписывалось доискиваться «накрепко, без поноровки‚ чтоб однолично про порчу сыскать подлинно». Таким образом, каждое дело могло превратиться прямо в погром целой местности. Недаром печерский архимандрит с братьею в 1628 г. просил взять дело о монастырских крестьянах от арзамасского воеводы и передать в Нижний Новгород,«чтоб... монастырские вотчинки не запустели и крестьянцы не разбрелися»‚
Челобитчик обычно «слался» на определенных личностей, указывал на определенные факты, наконец, вообще ссылался на репутацию ответчика среди его соседей, т. е. просил «сыскать большим повальным обыском». Ответчик в свою очередь «слался» на то же самое. По требованию сторон производились выемки и осмотры. За исключением «отводных людей» к делу привлекалось огромное количество лиц. При «обыске» слались на всех «на мала и на велика», при этом допрашивались «на посаде и в уезде игумны, и православные попы, и всяких чинов служилые и жилецкие люди, которые живут около... верст по две, по три, по пяти, и по шести, и больше». По делу бабы ворожейки татарки в 1630 г. к процессу было привлечено 36 человек; по делу Тимошки Афанасьева с сыном Ларькой в 1647 г.— 47 человек; по делу женки Дарьицы в 1648 г.— 142 человек; в том же году по делу Первушки Петрова — 98 человек, а по делу Умая Шамордина в 1664 г. было допрошено 1452 сумских жителей!
Главным процессуальным орудием в руках органов власти служила пытка. Арсенал отличался разнообразием: секли кнутом, жгли огнем, выламывали "с плеч" руки. Ужас дугой кровавой расправы увеличивался еще тем, что границы между обвиняемым и свидетелем почти не существовало: правдивость своих показаний свидетель нередко вынужден был подтверждать под пыткой. Пытали по три раза и больше. Многие не выносили мучений и помирали. Так, в 1622 г. «Гришкина жена Полстовалова Акулинка... после пытки с неделю лежала и умерла»; в 1628 г. «мордвин Веткаско на пытке замучен до смерти»; в 1664 г. «после де пытки Кондрашко и Феська померли»; после пытки в 1638 г. по делу Дарьи Ламановой «не стало... женки Настьки у князя Федора... и Ульки у Лукьяна». По-видимому, последствия пытки иногда заставали врасплох даже власти, которые, например, после известия о смерти Кондращки и Феськи по делу Умая Шамордина запрашивали: «Которыми обычаи тех черкас не стало, не было ли у них язв, и не удавились ли, и вина не опились, и зельем каким не отравлены ли, и иного какого дурна сами над собою не учинили ль». Конечно, усердные палачи успокоили высшее начальство сообщением, что «те черкасы... померли за караулом своею смертью». (...)
Вдумываясь в общий смысл приведенных нами исторических документов, мы находим, что процессы о ведьмах в России протекали с такою же жестокостью, как и на Западе, что к этим процессам правительственная власть Московского государства привлекалась не менее, чем в католических или протестантских странах. Здесь разница лишь в масштабе деятельности, а не в существе ее. Еще можно добавить, что оригинальною чертою русской истории является отсутствие демонологии, религиозно-философского учения о ведьмах, развивавшегося на Западе в недрах схоластики под влиянием изучения памятников классической древности и некогорых, до настоящеговремени еще не устраненных, элементов язычества в церковном христианстве.

_________________
Делай, что должен, и будь, что будет.
Вернуться к началу
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение
Показать сообщения:   
Начать новую тему   Ответить на тему    Список форумов ВОЛЧЬЕ ПОРУБЕЖЬЕ. -> Дела давно минувших дней Часовой пояс: GMT + 4
Страница 1 из 1

Перейти:  

Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах



Powered by phpBB © 2001 phpBB Group
Вы можете бесплатно создать форум на MyBB2.ru, RSS

Chronicles phpBB2 theme by Jakob Persson (http://www.eddingschronicles.com). Stone textures by Patty Herford.